Чаще можно услышать о том, как наши ученые уезжают за границу. Но все-таки иногда и возвращаются, на более-менее длительный срок. Физик Алексей Емелин надеется, что переезжает насовсем. Выпускник физфака, более 13 лет проработавший в Канаде и Японии, принял предложение стать профессором кафедры фотоники СПбГУ. Что побуждает ученого вернуться, как воспринимается научная работа здесь после полутора десятилетий там и какие планы строит Алексей Емелин в СПбГУ – об этом он рассказал в интервью.

 

 

- У меня не было исходного позыва уехать за границу. Возможность работать у меня была, а вот жить оказалось негде. Пока я и моя жена были аспирантами, нам предоставлялось общежитие. К моменту, когда жена закончила аспирантуру, я уже стал старшим преподавателем кафедры общей физики, по тем временам позиция меня устраивала, но жить было негде. В международном отделе СПбГУ появилась информация о стипендии NATO Science Fellowship в Канаде. По публикациям я знал канадского ученого  Ника Серпоне, обратился к нему по электронной почте и получил его согласие. Мой проект был поддержан стипендией, и Ник Серпоне стал моим руководителем. Уезжал в Канаду на два года, и надеялся, что за два года здесь все может измениться в лучшую сторону – юношеская наивность! В 1998-ом в России случился дефолт, стали расти цены, никаких заработанных денег здесь ни на что не хватило бы. Тем временем, сложилось интересное сотрудничество между группой в Канаде и  СПбГУ, я стал связующим звеном. Пошли интересные проекты, публикации. Такая комбинация между канадской стороной и СПбГУ оказалась выигрышной, потому что наши группы занимались схожими процессами в разных системах, поэтому мы получили обобщение по широкому кругу объектов исследования. Я задержался еще на год, получил позицию пост-дока, потом статус научного сотрудника лаборатории в университете Конкордия. В итоге я проработал в Канаде около 7 лет, но затем мой руководитель, один из мировых лидеров в нашей области (Индекс Хирша - 63), достиг пенсионного возраста, и по канадским законам его лаборатория закрылась. Практика, которая может показаться странной, но обычная в Америке и зачастую  в Японии: смысл в том, что периодически в университете происходит обновление не только кадров, но и научных направлений.

 

 

- Как раз когда лаборатория в Канаде уже должна была закрыться, поступило предложение о стипендии JSPS для северо-американских ученых в Японии от профессора Акиры Фуджишимы. Фуджишима - просто легенда в нашей области. Именно с его работ началось практическое применение фотокатализа, который ранее относился к области чисто академической. Суть его работы, опубликованной в 1972 году в журнале Nature, сводится к тому, что можно с помощью фотоэлектрохимической системы использовать энергию солнечного света для разложения воды с выделением водорода, то есть получать химическое топливо за счет практически даровой энергии солнечного света. Тогда эта работа вызвала огромный интерес, потому что по времени совпала с энергетическим кризисом начала семидесятых. Потом ажиотаж поутих, но сейчас, когда цены на нефть вновь стали высокими, этими разработками снова стали активно заниматься. В Японии я стал работать с 2005 года и продолжаю сотрудничать с японскими коллегами и сейчас.

 

- Пока я работал за границей, я продолжал сотрудничество с СПбГУ. Какое-то время после отъезда за мной сохранялась должность старшего преподавателя: я не получал зарплаты, просто у меня была возможность вернуться. Потом я поступил в докторантуру и в 2009 году защитил диссертацию.

 

 

- В каждой стране я научился чему-то особенному. В Канаде я оценил важность публикаций: там научная работа не считается законченной, пока полученные знания не донесены до научного сообщества, до широкой общественности. Речь идет о публикациях не только в серьезных научных журналах, но и в научно-популярных тоже. В России по-прежнему публикации зачастую недооценивают, хотя я знаю, что в Университете сейчас вводятся какие-то премии за публикационную активность.

В Японии я усвоил другой урок: там принято сразу задумываться о практическом применении научных разработок. И хотя я занимался фундаментальными вещами, там я научился ставить вопрос, где мы это сможем применить на практике.

 

 

- Я не инженер и не технолог, но, как ученый,  могу предлагать области применения своих разработок. Скажем, в Японии я занимался эффектом фотоиндуцированной супергидрофильности. Этот эффект – основа для создания самоочищающихся стекол, например (на них наносится специальное нанопокрытие). Мы совершенствовали материалы, искали способ повысить эффективность. Другая область, которую я сам стараюсь продвигать – это применение материалов, которыми мы занимаемся, для создания химических сенсоров для определения загрязнения в воде и в воздухе. Наш метод позволяет повысить чувствительность и избирательность сенсоров.

 

 

- Я предполагаю, что буду активно участвовать в создании технологических ресурсных центров в Университете, и обе темы получат здесь развитие. Помимо этого, будем заниматься и другими аспектами фотокатализа, его перспективы далеко не исчерпаны: у фотокатализа большое будущее, потому что он использует даровую солнечную энергию и в большинстве случаев может идти при комнатной температуре, то есть не требует энергозатрат. Кроме того, есть перспективы для создания новых материалов. Я много занимался исследованием эффекта спектральной селективности, часть моей докторской диссертации посвящена исследованию фундаментальных характеристик данного эффекта. Селективность означает, что мы можем целенаправленно создавать какой-то продукт. Таким образом повышаем выход полезного продукта и не засоряем внешнюю среду побочными продуктами. Это ближайшие цели, которые мы преследуем при создании технологического ресурсного центра, который пока носит условное название «Интеллектуальные нанотехнологии».

 

 

- Да. С появлением ресурсных центров здесь появляется возможность  проводить научные исследования на современном уровне. Я рад вернуться и потому, что психологически проще работать в знакомой среде. Япония замечательная страна, очень интересная, но и очень специфическая. Мне комфортнее работать здесь.

 

 

- Конечно, коллектив есть: на кафедре фотоники СПбГУ выполнялись пионерские работы по фотокатализу. Это научный центр, в котором еще в 30-е годы прошлого века зародилась область науки, на фундаменте которой сегодня развивается все, что касается технологий и исследования фотоактивных материалов. Основатель кафедры академик Теренин – признанный пионер в мире в этой области. И развитие продолжается сейчас. Для работ, проводимых на кафедре фотоники, характерен свой уникальный почерк, узнаваемый в мировом научном сообществе. Это обусловлено тем, что в данном случае фотокатализом занимаются физики со своей идеологией, подходами и методами исследований, отличными от тех, которые традиционно используют специалисты, пришедшие в фотокатализ из химии и химических технологий. Основная проблема в коллективе – кадровая. Людей моего поколения, лет 40-50, практически нет: есть старшие товарищи, есть студенты и аспиранты. Для себя я представляю, как решить эту проблему: есть конкретные люди, с которыми я хочу сотрудничать, и уверен, что это будет хорошая работа.

 

 

- Те условия, которые были мне предложены для возвращения, дают необходимый для меня минимум. Я получаю ставку профессора, служебное жилье, вхожу в состав экспертного совета создаваемого ресурсного центра, в разработке которого принимаю активное участие.

 

 

- Есть такая французская поговорка: одна ласточка не делает весны. К сожалению, пока это еще не весна. Чтобы люди могли вернуться, нужно создавать совсем иные условия. У всех на виду опыт Китая, где выделяются огромные государственные деньги на науку, ученые получают очень достойную зарплату, самое современное оборудование. Я хотел приехать сюда, вернуться в родную среду, для меня это значимый фактор, и есть впечатление, что условия для работы будут комфортными. Но для многих уехавших этого может быть недостаточно.

 

 

- За рубежом совсем иначе работает система грантов. В России большая проблема – это экспертиза проектов. Исторически сложилось так, что многие институты создавались под решение конкретных научных задач. В результате институт узкоспециализированный, и второго такого нет. Получается, что если ученый подает проект на тему, которая попадает в область интересов данного института, круг экспертов достаточно очевиден. От этого объективность оценки проекта понижается. На западе не так: есть широкий набор конкурирующих научных групп, экспертов, поэтому всегда есть возможность апеллировать к другим экспертам по любой проблеме.

Еще мне очень нравится такая форма организации научной работы, как проблемная исследовательская лаборатория, как в Японии. Такая лаборатория создается для решения конкретной научной проблемы, вызывающей повышенный интерес именно сегодня. Опять-таки, для определения такой проблемы нужна развитая, всестороння экспертиза, поэтому в России с этим может быть сложно. Так вот, эксперты оценивают возможность и важность реализации проекта. Если проект поддерживают, руководитель получает оборудование, помещение, деньги на реализацию проекта. У руководителя и всего коллектива есть очень сильный стимул проводить исследования всерьез, а не спустя рукава, и получать результаты, подтверждающие или не подтверждающие перспективность дальнейших исследований в этом направлении. Если по окончании проекта лаборатория не выдает такого результата, лабораторию закроют, а на руководителе как на исследователе будет «черная метка». Такая структура кажется мне очень эффективной, поскольку она позволяет отсекать тупиковые направления, а не тянуть их из года в год, как это иногда происходит в России.