В феврале 2009 года доктор геолого-минералогических наук, заведующий кафедрой кристаллографии университета Сергей Кривовичев получил премию президента России за фундаментальный вклад в развитие структурной минералогии и кристаллохимии материалов. Молодой ученый (ему всего 36 лет) – автор полутора тысяч научных работ, в том числе признанных как открытия мирового значения. Непонятно, как все это успел отец шестерых детей.

 

– Сергей Владимирович, в Интернете сегодня можно найти порядка 45 тыс. страниц сайтов со ссылкой на вашу фамилию. А вы знаете, откуда она родом?

 

– Мой дед по отцовской линии Герасим Дмитриевич Кривовичев – из мордовских крестьян, после революции 1917 года получил геологическое образование в Ленинградском университете и работал полевым геологом. По материнской линии дед и бабушка – ярославские крестьяне. Таким образом, у меня вполне рабоче-крестьянское происхождение. Зато моя жена Ирина – из древнего дворянского рода Старицких, дальняя родственница В. И. Вернадского. Так что мне приятно, что у нас с Вернадским кроме бороды есть еще что-то общее.

 

– Как получилось, что вы выбрали именно геологию, поступая в Университет?

– Я с детства рос в окружении научных книг и камней. Мой дед и тетя были геологами, а дядя был маркшейдером и погиб при аварии в шахте еще до моего рождения. Мои родители заканчивали геологический факультет Санкт-Петербургского университета, когда я родился. В детстве я занимался в Клубе юных геологов в ленинградском Дворце пионеров, так что проблема выбора профессии передо мной никогда не стояла.

 

– Какое место занимают русские ученые в рейтинге других стран в области изучения минералов?

 

– Российская минералогия, как и геология, – одна из самых сильнейших в мире. У нас очень сильные научные группы – причем не только в Москве и Петербурге. Все это наследие золотого века советской геологии, когда было разведано большинство месторождений. Ведь мы до сих пор находим все новые минералы!

Однако в смысле минералогии как науки пальму первенства надо все же отдать американцам. У них создано мощное минералогическое общество, которое давно вышло за рамки национальной организации. Потом идет Европа (в области кристаллохимии минералов лидируют итальянцы), а потом уже Россия.

 

– Что вы думаете сегодня о состоянии российской науки?

 

– Несмотря на сокрушительные удары, которые были нанесены по российской науке в 1990-е годы, у России есть серьезный потенциал. Наш народ необычайно талантлив, и ценности духовные, нематериальные до сих пор у нас находятся на первом месте, несмотря на общую атмосферу какого-то дикого культа денег. Чтобы науке быть не Золушкой, а принцессой, нужно вернуться к нормальным человеческим ценностям – социальной справедливости, любви к родине, к своему народу, к своей истории. Причем не на словах, а на деле.

 

– Несколько лет вы проработали в США, Германии, Австрии... Почему вы приняли решение вернуться?

 

– Знаете, не было у меня за границей чувства внутреннего удовлетворения. Всегда ведь хочется иметь что-то свое, быть не гостем на чужом пиру, но полноправным участником научной жизни. Если хотите, некоторого рода национальная гордость, хотя мне не очень нравится это слово. Чем мы – русские ученые – хуже или глупее других? Хотя я иногда с ностальгией вспоминаю Америку – условия работы там близки к идеальным. Но ведь кто-то же их создавал! Если мы все уедем, то что будет здесь? Все же правды ради скажу, что меня ждали коллеги, ждала вся кафедра, и я очень благодарен за терпение и ее бывшему заведующему – моему учителю С. К. Филатову, и декану факультета И. В. Булдакову, и всем своим коллегам. Если бы не они, я, может быть, и не вернулся бы.

 

– Для вас что важнее – деньги или признание?

 

– Спасибо за прямой вопрос. Важнее признание, вернее – сознание того, что твой труд нужен и полезен твоей отчизне.

 

– У вас была возможность напрямую пообщаться с президентом России. О чем вы его спросили?

– Президент спросил меня, как поживает родной университет. Я сказал, что неплохо. Наша кафедра переехала в новое здание в переулке Декабристов, но там, правда, проблема с электросетями – до сих пор ждем подключения... Университет уже и деньги заплатил, а силы тока пока нет. Поэтому у нас лаборатории пока в одном месте, а кабинеты – в другом, что очень неудобно. Если можно было бы с помощью городских властей как-то ускорить подключение, мы были бы очень благодарны городу.

 

– В научном мире, как и в театре, много зависти, интриг... Между тем одни коллеги даже назвали в вашу честь минерал («Кривовичевит». – Прим. ред.)...

 

– У вас, как говорят, неправильная информация. Научный мир, конечно, полон недостатков, но это один из тех немногих оставшихся благородных уголков современной российской жизни, где человека ценят не по количеству денег и марке машины, а по реальным заслугам, которые носят не материальный, а духовный характер. Здесь никого не обманешь – или ты доказал теорему, или не доказал.

 

– Является ли по-прежнему актуальной сегодня для России проблема «утечки мозгов» на запад?

 

– К сожалению, да. Сегодня это затрагивает в первую очередь молодых ученых. Причины две: низкие зарплаты в российской науке и невозможность иметь свое жилье.

 

– Насколько мы реально отстаем в своем научном развитии от западных стран?

 

– Это очень сложно оценить. В академической науке, наверное, ситуация еще не так трагична – научные школы все же удалось сохранить, хотя и путем невероятных усилий. Вот совсем недавно академик М. В. Угрюмов приводил следующие цифры: только одно медико-биологическое направление в США имеет бюджет государственной поддержки 40 млрд долларов, а бюджет Гарвардского университета – 2 млрд долларов в год, что равно сумме содержания всей Российской Академии наук. Неудивительно, что американская наука лидирует по всем направлениям.

Мои западные коллеги удивляются: «Россия такая богатая страна, как же у нее нет денег на науку?». Ответ смотрите в рейтингах миллиардеров журнала Forbes.

И все же я уверен, что отставание можно наверстать, в том числе с помощью российских ученых, работающих сегодня за рубежом.

 

– Как вы оцениваете сегодняшний уровень государственной поддержки ученых по сравнению с тем, что было, допустим, 5 – 10 лет назад?

– Уровень поддержки, безусловно, сильно повысился, и это очень радует. Например, благодаря федеральному нацпроекту «Образование» у нас в СПбГУ сейчас прекрасно обстоят дела и с оборудованием, и с электронными базами данных, и с библиотеками. В этом году благодаря инициативе ректора СПбГУ Н. М. Кропачева мы покупаем еще один новый дорогостоящий прибор – и это в период кризиса!

В 2007 году по национальному проекту «Образование» мы закупили комплект самого современного научного оборудования (как западного, так и российского производства) на 1,5 млн долларов. Это большая сумма по любым меркам.

В этом году Университет выделил нам еще 13,5 млн рублей на покупку дополнительного оборудования. Кстати, нас тогда ругали, что мы, прикрываясь образовательными программами, на самом деле закупали оборудование для научной работы. Но как еще нам учить молодежь, как дать им возможность работать на мировом уровне? А теперь говорят: «Ну вот, молодцы, не проели деньги, а потратили с пользой».

        Можно сказать, что сейчас у нас приборный парк лучше, чем во многих аналогичных западных лабораториях. Например, коллега, уехавший работать в Германию, теперь присылает нам образцы на съемку. А ведь еще недавно все было наоборот.

        На основе наших новых лабораторных возможностей мы создали научно-образовательный Центр молекулярной геохимии и наноминералогии и получили под него трехгодичный грант в рамках программы «Научно-педагогические кадры – инновационной России» на сумму 12 млн рублей. Это еще одна государственная инициатива, направленная на закрепление молодежи в научной сфере. Мы теперь сможем платить зарплату наиболее активным и заинтересованным в научной работе студентам – не менее 50% всего зарплатного фонда.

 

– Классик сказал, что, мол, нет пророков в своем отечестве. Мы так привыкли обращаться к западному опыту, стандартам жизни, образования, что будто забыли, что у нас есть примеры уникальных достижений...

 

– Вот недавно у нас на кафедре кристаллографии СПбГУ была впервые в мире расшифрована кристаллическая структура чароита – уникального поделочного камня с неповторимым сиреневым цветом. Я в этой работе не участвовал, но мне известно, что на Западе многие ученые из Европы и США пытались разрешить эту проблему. А решили ее у нас, в Петербурге. И, хотя в этой работе есть и иностранные соавторы, но первый автор – сотрудник геологического факультета СПбГУ Ира Васильевна Рождественская. И таких примеров, я уверен, можно привести много. Мы просто не знаем своих героев.

 

– Как понять, станет ли молодой аспирант светилом науки? Есть ли у вас уже на факультете будущие звезды?

 

– К счастью, такие люди у нас есть. Станут ли они светилами науки – зависит от них. Вообще есть еще один важный аспект научной деятельности. Когда у Лайнуса Полинга спросили: «Что нужно сделать, чтобы стать хорошим ученым?» – он сказал, что нужно две вещи. Первое: правильно жениться. Второе: не разводиться. Это, конечно, сильно утрировано, но иметь хорошую семью для человека науки очень важно. Мне в этом отношении очень повезло.

 

– Вы бы хотели, чтобы кто-нибудь из ваших шестерых детей выбрал стезю ученого?

 

– В первую очередь мы бы хотели, чтобы наши дети стали серьезными людьми и чтобы их труд был на пользу России. Будет ли это наука или искусство (например, музыка) или какой-то другой род деятельности – может быть, не так важно.

 

– Есть ли у вас какое-либо увлечение, хобби, которое помогает вам отвлечься от работы?

– Сейчас уже в третий раз медленно перечитываю «Красное колесо» Солженицына. Меня вдохновляет жизненная энергия и концентрация воли, заложенная в его произведениях. Еще одна из моих любимых книг – «Преступление и наказание».

 

– Три года назад вы стали диаконом православной церкви на Удельной. Помогает ли вам вера в научной работе?

 

– К православной вере я пришел под влиянием уроков учителя литературы Ирины Георгиевны Полубояриновой, которая привила интерес и любовь к Достоевскому, от которого один шаг к Евангелию и отцам Церкви. Что касается роли веры в научной работе, то думаю, что верующий ученый более осмысленно смотрит на мир. Гораздо интереснее изучать природу, если знаешь, что она устроена не случайно, а разумно.

 

– Что нужно, чтобы остаться позитивным человеком в современном, таком нестабильном мире?

 

– Думаю, что и человеку, и государству, и, простите, человечеству в целом очень важно уметь признавать свои ошибки и ограничивать себя. У Солженицына была даже такая статья – «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни». Не секрет, что кризис был вызван именно страстью к непомерному обогащению. Это как раковая опухоль, которая растет, пока носящий ее организм не погибнет. Если современное человечество не сможет признать свои ошибки и ограничить себя, то главные кризисы у нас еще впереди.

 

Подготовила

Анна СИМОНЕНКО