Оспорят ли россияне у канадцев и датчан право добывать нефть и газ в Арктике? Сколько землетрясений предсказали сейсмологи за всю историю человечества? Спасёт ли «Сколково» российскую науку? Рассказывает заведующий кафедрой физики Земли СПбГУ Владимир Троян, руководитель проекта «Комплексные геофизические исследования строения Земли и околоземного пространства», получившего поддержку федеральной целевой программы «Кадры».

Справка STRF.ru: Троян Владимир Николаевич, профессор, заведующий кафедрой физики Земли физического факультета Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ), доктор физико-математических наук, заслуженный деятель науки РФ, почётный работник высшего профессионального образования РФ, автор более 400 публикаций, из них 11 монографий и учебников

Ваши исследования могут принести пользу в тяжбе за хребет Ломоносова…

– Это старый спор. Им занимается специальная комиссия при ООН. Мы получим дополнительно от 8 до 10 процентов потенциальных наших запасов Арктического региона, если докажем, что хребет Ломоносова действительно наш от береговой зоны России до Северного полюса. Дело в том, что двухсотмильная зона принадлежит той стране, чья территория граничит с шельфом. Не обязательно континентальная часть. Если есть острова, отсчёт ведётся от них, поэтому наша зона шельфа самая протяжённая в мире. Основная задача сейчас – обосновать, что коренные породы в хребте Ломоносова являются естественным геологическим продолжением прибрежной зоны России.

Каким же образом?

– Самый естественный способ – пробурить скважину, взять керн. Если просто опустить батискаф и взять со дна ил, это ничего не докажет. Нужны образцы коренных пород. А там полярные условия, ледовая обстановка, большие глубины… Безусловно, пока мы прямых доказательств предоставить не можем. Поэтому используем косвенные методы, а именно – сейсмическое зондирование. Скорость распространения сейсмических волн в районе спорной зоны довольно близка к скорости в континентальной части Российской Федерации. Эта информация уже представлена в комиссию ООН. Но там полагают, что должна быть более полная аргументация, образцы конкретных коренных пород.

Любопытно: в комиссии тоже геофизики заседают?

– А как же? Это экспертная комиссия геологов и геофизиков из многих стран мира, у каждого своя точка зрения. Функционеров там почти нет.

Кто в России ведёт исследования?

– ВНИИОкеангеология в Петербурге. Экспедиции идут на протяжении 10 лет, если не больше.

И как Вы оцениваете шансы?

– Они высоки. Проведённые работы и полученная геофизическая информация уверенно показывают, что хребет Ломоносова берёт начало от нашего континента.

Расскажите о ваших методах мониторинга нефтегазовых месторождений.

– Разведка нефти и газа сейчас находится в центре внимания не только российской геофизики, но и мировой науки. И наша кафедра активно работает в данной области. Особо отмечу лабораторию динамики упругих сред под руководством профессора Б. М. Каштана.

Мы разрабатываем математические модели распространения сейсмических сигналов в сложных средах, что позволяет проводить мониторинг месторождений нефти и газа. Применяем широкий арсенал методов. В основном используем данные сейсморазведки, как наземные, так и скважинные наблюдения. Анализ скорости распространения сейсмических волн позволяет восстановить изображение среды, а значит, и судить о запасах углеводородов. Как известно, месторождения могут быть либо антиклинального типа, то есть некоего купола, в вершине которого скапливаются углеводороды, либо в виде клина, либо в зонах разлома. Особенно актуальна сейчас разведка литологических ловушек. Такого рода месторождения наиболее сложны.

В чём оригинальность ваших методов?

– Они позволяют в реальном времени следить за изменениями в месторождении, корректировать варианты добычи. Мы предложили новые алгоритмы и на их основе создали программные комплексы. Особенно эффективными оказались методы сейсмической томографии.

Кто использует этот софт?

– Например, НПО «Севморгео». Эта организация занимается исследованием арктического шельфа. Много выпускников нашей кафедры там сейчас работают. Изучение шельфов становится наиважнейшей задачей. Наибольшие запасы нефти и газа находятся в Арктическом шельфе. И здесь у России очень хорошие перспективы.

То есть будущее – за Арктическим шельфом?

– Конечно. Однако нельзя не учитывать и Дальневосточный шельф, Охотское море. На Сахалине уже идёт добыча. Перспективы достаточно хорошие (на ближайшее десятилетие, по крайней мере). Кроме того, Восточная Сибирь разведана очень мало. В основном велись региональные работы. Детальной сейсмической разведки ещё не было.

Наверное, ваши методы сейсмического анализа полезны не только нефтяникам? Землетрясения тоже прогнозируете?

– Мы исследуем сейсмоопасные зоны – как в Российской Федерации (Сибирь, Байкальская зона, Дальний Восток, Северный Кавказ), так и за её пределами. Анализируем процессы внутри верхней мантии Земли. Изучаем предвестники землетрясений. Здесь у нас серьёзные успехи. Лаборатория сейсмологии во главе с Т. Б. Яновской активно сотрудничает со многими зарубежными университетами и научными центрами. Фактически весь мир в той или иной степени связан с этой серьёзнейшей проблемой. Соединённые Штаты Америки, Мексика, Чили, весь Тихоокеанский бассейн, Юго-Восточная Азия, Китай, Япония… Недавно была печальная годовщина трагедии 11 марта 2011 года, катастрофического землетрясения в Японии и последовавшего за ним цунами. Высота волны достигала 40 метров. Эта природная катастрофа привела к аварии на атомной станции «Фукусима-1». Тогда погибли 20 тысяч человек…

Каков шанс предсказать катастрофу?

– Очень небольшой. На территории Калифорнии колоссальный объём цифровых сейсмических станций, но американцев это не спасает. Правда, сейчас успешно работают российские геофизики на Камчатке – прогнозируют мелкофокусные землетрясения (их очаги находятся на небольшой глубине). За историю человечества было всего одно реальное предсказание – в Китае, в 1968 году. Людей вывели на улицы, на большую площадь. В итоге здания разрушились, но никто не пострадал. Однако уже через три месяца новое землетрясение унесло десятки тысяч жизней. Его предсказать не удалось…

Как же уберечь человеческие жизни?

– Пока единственным способом является сейсмостойкое строительство. Нельзя об этом забывать. Я помню, как в 1988 году в Спитаке, в Армении, из-за халатности и недобросовестности строителей погибло огромное количество людей…

Кроме того, вы изучаете магнитосферу нашей планеты…

– Наша кафедра уникальна: она занимается процессами не только внутри Земли, но и за её пределами. А именно – в ближнем космосе. Научные исследования включают широкий круг фундаментальных проблем солнечно-земной физики, касающихся влияния Солнца и космоса на магнитосферу Земли и космическую погоду. По сути, изучение магнитосферы ведётся не так долго, 40–50 лет. За этот срок сделано очень много. Мы построили множество математических моделей процессов, протекающих в магнитосфере Земли.

Наш сотрудник, Николай Цыганенко, создал лучшую в мире математическую модель магнитного поля Земли. Ею пользуются все учёные мира.

Какова цель изучения магнитосферы?

– Наши изыскания важны в практическом плане, так как магнитные бури вызывают проблемы со связью. Но есть и большой научный интерес: изучение плазмы в природной среде.

В этой области вы с кем сотрудничаете?

– С Полярным институтом в Апатитах, с Институтом космических исследований. У нас очень хорошая коллаборация с международными организациями в рамках интернациональных проектов. Наша лаборатория физики магнитосферы сотрудничает с австрийскими, французскими, американскими и финскими партнёрами. Эти проекты дают возможность нашим учёным быть на передовом рубеже современной науки.

Ваши исследования проходили под эгидой целевой программы «Кадры». Вы ею довольны?

– Программа важна для поддержки молодёжи и позволяет решить две острые проблемы вузов: старение кадров и «утечку мозгов». Мы часто слышим рассуждения о том, что наше высшее образование по свежим рейтингам не на высоком уровне. Но наши выпускники работают в ведущих университетах мира на довольно высоких должностях, в том числе на профессорских позициях. И в исследовательских центрах, и в компаниях (Shell, Schlumberger Total и других) при сокращении часто наши ребята остаются работать, а зарубежные коллеги теряют работу. Это важный (хотя и косвенный) признак хорошей подготовки наших выпускников. Конечно, мне хотелось бы, чтобы все эти ребята работали в России или, по крайней мере, большая часть из них вернулась на родину. Но для этого должны быть созданы приемлемые условия. Один из путей решения вопроса – данная программа. Примерно 2/3 средств мы выделяли на поддержку наших студентов, аспирантов и молодых сотрудников.

Нужно удержать молодёжь на родине! Если об этом не задуматься сейчас, боюсь, через пять лет будет совсем поздно. Одно «Сколково» нас не спасёт.

Нужно создавать инфраструктуру развития науки и образования в ведущих университетах России. Их около 50 по всей стране. Важно, чтобы молодой учёный и преподаватель имел достойную зарплату и условия для работы.

Система грантов на конкурентной основе очень важна. На Западе все так живут. Понятно, что мы переняли эту систему. Но надо думать и о постоянных адекватных ставках для профессорско-преподавательского состава и научных работников. Когда молодой человек оканчивает университет, ему здесь предлагают 14 тысяч рублей в месяц, а в Голландии, Англии, Соединённых Штатах он сразу может получить около 3 000 евро. Сравнение категорически не в нашу пользу! Надо помнить: за молодёжью – будущее. Забудем о ней – есть риск остаться сырьевым придатком сильных сверхдержав (уже не важно даже каких).

Ваш проект завершён в прошлом году. Где сейчас работают его участники: в России или на Западе?

– Часть ребят, конечно, уехала. А если бы проект продлили ещё на три года, мы бы их удержали. Но, как говорится, лот закончился – и всё. Кто-то остался в России, работает в нефтяных компаниях или у нас в академических институтах и производственных компаниях по поискам углеводородов. Я не могу сказать, что все разъехались. Если взять в процентном отношении, думаю, выйдет примерно «фифти-фифти». Причём ребята не навсегда уезжают, а, предположим, по контракту – на год-два. Они не эмигрируют. Но ждут, когда наступят перемены. А ждущий режим не может длиться вечно. Полагаю, в ближайшее время всё-таки грядут определённые изменения в политике. Будем надеяться на позитивность этих перемен.

А есть ли на то основания?

– Просто я оптимист по натуре. Мне всё время хочется думать, что перемены к лучшему не за горами. И мы, более старшее поколение, доживём до них. Надежда умирает последней, как говорится.

Вернёмся к целевой программе. Многих не устраивает непрозрачность экспертной оценки. Коллектив подаёт заявку на конкурс и не получает подробного отклика, видит только таинственные баллы. Что Вы можете по этому поводу сказать?

– Рецензии на проекты вроде нашего и не могут быть открытыми. Такова мировая практика. Мне представляется, что в основном экспертные оценки объективны. На мой взгляд, Минобрнауки обращается к квалифицированным экспертам. Но если к проекту есть определённые замечания, они без фамилии эксперта могут быть представлены авторам проекта. В принципе, так было бы лучше.

Большую роль в конкурсе играет фактор цены, даже если речь идёт о фундаментальных, а не прикладных исследованиях. Каково Ваше мнение по этому поводу?

– Это абсурд. Денежный аспект почему-то начинает превалировать. Я бы не хотел никого обижать, но много маленьких и несерьёзных частных компаний за счёт демпинга цены выигрывает неплохие деньги. По крайней мере, на год. А потом по отчётам видно, что результаты близки к нулю.

Как предлагаете исправить ситуацию?

– Пусть 90 процентов оценки обуславливает научная, содержательная составляющая и потенциал коллектива, а 10 процентов – стоимость выполнения работы.

Вашей кафедре легко было конкурс выиграть?

– Мы столкнулись с серьёзной конкуренцией. По содержательной части мы были на первом месте, а по деньгам – где-то посередине. В результате заняли третье место.

Сколько молодых людей участвовало в проекте?

– О, очень много! В общем и целом – от 40 до 50 человек. Студенты и аспиранты реально работали, участвовали в научных исследованиях. Это была не просто формальная поддержка. Всякий труд должен быть оплачен. А они активно и хорошо трудились, печатали статьи в журналах, выступали с докладами на российских и международных конференциях, участвовали в экспедициях. Участие в проекте избавляло студентов от необходимости искать дополнительную работу, не связанную с научными исследованиями, что существенно повышает качество магистерских и кандидатских диссертаций.